Агиография

Жития святых сложились на основе деяний апостолов, сказаний о христианских мучениках в Римской империи, о благочестивых подвигах или страданиях людей, канонизированы христианской церковью. Первообраз жития – Евангелие.

В. О. Ключевский определяет жития как установленную форму литературного изображения жизни, которую церковь признала святой.

Жития мучеников иногда служили для подтверждения того или иного религиозного догмата. Христиане создали своих святых так же, как и своих богов. Подлинно исторические мученичества послужили лишь толчком для мифотворчества. Авторы житий находили материал для своих произведений в Ветхом Завете, в Евангелии, в греческой литературе и в народных сказаниях.

Первым агиографом считается Афанасий Великий, принадлежащее перу которого "Житие святого Антония" оказало огромное влияние на дальнейшее развитие этого жанра. За Афанасием на Востоке следовали такие авторы, как Феодорет, Геронтий Пресвитер (485 г.), автор жизнеописания "Житие святой Мелании", Каллиник (V век), написавший "Житие святого Ипатия", и наконец, Кирилл из Скифополя (558 г.), автор шести наполовину легендарных биографий. Значительной в свете влияния на средневековую литературу была также "Жизнь святого Алексея", написанная в V веке, текст которой сохранился в сирийском переводе. Самым известным агиографом, писавшим по-гречески, был Палладий.

Раннехристианская агиография оказала большое влияние на развитие агиографической литературы в византийский период и на формирование и дальнейшее развитие латинской агиографии. Самое древнее произведение латинской агиографии — написанное в середине III века диаконом Понтием (Pontius) "Житие святого Киприана", епископа Карфагена. Среди латинских авторов особого внимания заслуживает содержащее агиографические элементы сочинение Иеронима "О славных мужах", которое впоследствии было дополнено последователями автора: Геннадием, а затем Исидором Севильским и Ильдефонсо Толедским. Наряду с житиями святых отшельников на Западе создавались биографии выдающихся епископов. К наиболее талантливым агиографам этого направления следует причислить Симплиция Севера, Паулина Медиоланского (IV/V в.), создателя "Жития святого Амбросия", и Поссидия из Каламы (IV/V в.), автора "Жития святого Августина". В IX веке было создано житие испанской святой Евлалии, жившей в III веке (французская версия – "Sequence de Sainte Eulalie"). К 1050 году относят написание "Жития святого Алексея".

Притчевое начало было искони присуще различным видам христианского средневекового искусства и повествовательной прозе.

Агиографическая литература прославляет святых христианской церкви, то есть мучеников. Церковники уже в III веке пытались установить принципиальную разницу между культом мучеников и культом языческих богов, пишет А. Ранович. Мучеников почитают за их ревностное служение христианской вере, за геройскую смерть и видят в них заступников перед престолом всевышнего. Но заступничество за людей перед высшими богами – одна из функций также греческих героев.

Таким образом, культ мучеников не был, вопреки утверждениям богословов, проявлением любви, преданности, благодарности и преклонения первохристианских общин перед героями, своей кровью запечатлевшими союз с богом и утвердившими его славу. Исследователь утверждает, что это "богословская спекуляция, которая при помощи литературной фикции, возведшей в систему отдельные частные случаи казни христиан – мятежников или фанатиков, старалась укрепить влияние церкви. При этом использовались примитивные представления о загробной жизни, культ мёртвых и культ предков".

В более поздний период латинские агиографы приспособились к ментальности разных народов, а умножая описания чудес и всяческих необычных явлений, создали новый, собственно средневековый литературный жанр, в котором историческая правда играла уже вторичную роль. Однако его появление было подготовлено произведениями древних агиографов, хотя они гораздо в большей степени были привязаны к истории.

Византиец Симеон Метафраст (Х в.) перерабатывает жития, сообщая им нравоучительный характер. Его собрание житий становится образцом для агиографов Востока и Запада, которые создавая образы идеальных святых всё далее отходят от реальных обстоятельств их жизни и пишут условные биографии. Постепенно вырабатываются житийные каноны, по которым пишутся новые и перерабатываются старые жития святых.

Жития святых вобрали ряд международных, нередко дохристианских повествовательных мотивов и образов. (ЛЭС, 1987: 109) В жития вошли многие древние сюжеты: змееборчество и освобождение красавицы («Житие Георгия Победоносца», «Фёдора Тирона», «Петра и Февронии»), легенда о Фаусте («Житие Киприана и Устины»), сказка о мудрой крестьянской девушке («Житие Петра и Февронии»). Образцом житий, рисующих победу святого над дьяволом и его искушениями, было «Житие Антония Великого», написанное Афанасием Александрийским в IV веке.

История святых Варлаама и Иосафа не что иное как византийская обработка биографии Будды ("Житие Варлаама и Иосафа"). Эта романтическая история в течение многих веков считалась подлинным житиём и служила лучшим образцом назидательного чтения. Но вот в середине XIX века, когда европейцы поближе познакомились с восточной литературой, обнаружилось, что приписываемое Иоанну Дамаскину житие Варлаама и Иосафа целиком списано с мифа о Будде. Даже имя Иоасаф – арабское обозначение Будды.

Не только восточные мифы о богах, но и обыкновенные сказки использовались авторами житий. В деяниях апостолов Андрея и Матфея рассказывается, как они попали в страну людоедов, где под влиянием чудотворного напитка они теряют облик человеческий. Этот эпизод целиком заимствован из сказок "тысячи и одной ночи" – из приключений морехода Синдбада.

Жанр житий далеко не однороден. Д. С. Лихачёв выделяет особый род житийной литературы, который представляют документальные записки, составляющиеся как память о святом, – "материалы" для его биографии. Эти записки не претендовали на литературность. Их основная функция – сохранить свидетельства о святом, факты его жизни, его посмертные чудеса.

Агиография не всегда шла рядом с церковным прославлением святых или сопровождала его: в период самого сильного своего развития она часто опережала церковную канонизацию. Движимый благоговейным воспоминанием, биограф часто брался за перо прежде, чем мог быть уверен, получит ли его труд церковное употребление, прославит ли церковь память описываемого им старца своим чествованием.

В научном отношении житийная литература имеет известное значение как исторический источник. Для истории культуры существенно изучение этого литературного жанра, отражавшего различные общественные идеи и эстетические представления своего времени.

Житие осмысливается как некая идеальная модель человеческого существования, при помощи которой предполагалось возможным решить многие реальные проблемы индивидуального и общественного бытия.

По мнению В. Ключевского, житие по существу своему состоит из двух элементов совершенно различного происхождения и свойства: это ораторское произведение, церковная проповедь, предметом которой служат те же религиозно-нравственные истины, как и в простом церковном слове, но рассматриваемые не в отвлечённом анализе или практическом приложении, а на известных исторических лицах и событиях. Оба эти элемента, литературный и исторический, имели свою судьбу в развитии жития, но при этом трудно найти другой род литературных произведений, в котором форма в большей степени господствовала бы над содержанием, подчиняя последнее своим твёрдым, неизменным правилам.

Для житий характерна картина "перехода" из язычества в христианство. В центре агиографического произведения идеализированный возвышенный образ героя, стойкого борца за веру, отважного победителя чудовищ и злых сил, мудреца. Образ героя изначально целостен и статичен. Для агиографа святой не просто главный, а единственный герой его сочинения.

Как справедливо отмечает Д. С. Лихачёв, человек в житийной литературе выступает по преимуществу либо абсолютно добрым, либо абсолютно злым.

В агиографическом жанре, хотя и редко, но всё же используется приём "очевидца". Агиографы выдавали себя за очевидцев, учеников и последователей своего героя: так, Еврип – ученик Иоанна Крестителя, Пазикрат – слуга святого Георгия, Авгар – секретарь святого Фёдора, Афанасий – стенографист Екатерины и так далее. М. В. Мосиенко утверждает, что для агиографа характерно самоумаление своих достоинств и уничижение своих литературных способностей.

Невыразимость чувств, невыразимость высоты подвигов святого органически связаны со всей стилистикой житийных произведений – с их нагромождением синонимов, тавтологических и плеонастических сочетаний, неологизмов, эпитетов, с их ритмической организацией речи, создающей впечатление бесконечности чувств, отмечает Д. С. Лихачёв. Всё это призвано внушить читателю грандиозность и значительность происходящего, создать впечатление его непередаваемости человеческим словом. Конкретные значения стираются в этих сочетаниях и нагромождениях слов, и на первый план выступает экспрессия и динамика.

С точки зрения А. Рановича, жития копируют одни и те же древние образцы и друг друга. В своём исследовании он предлагает трафарет жития, который варьируется лишь в мелочах. После введения, где агиограф даёт исторические сведения о своём герое, он переходит к допросу, пыткам и казни. Допрос ведёт иногда сам виновник гонений – царь или проконсул или, чаще, исполнитель воли царской. Судья изображается обычно суровым, не поддающимся убеждению. Сам мученик, в сущности, обезличен. Мученики на допросе отличаются друг от друга только именем, полом, возрастом. Они говорят одни и те же речи, ведут себя совершенно одинаково.

Судья пытается убедить мученика принести жертву Цезарю и отступиться от веры. Мученик с презрением отвергает земные блага. Судья переходит к угрозам. Но мученик в ответ произносит речь, где он по всем правилам греческого ораторского искусства отстаивает свою веру, нападает на язычество, заявляет о своей готовности претерпеть муку.

После речи мученика начинаются пытки. Здесь агиограф нагромождает всё больше и больше всевозможных пыток, стараясь поразить воображение читателя количеством мучений.

Во всё время пыток мученики не перестают проповедовать, не теряют спокойствия духа. Они издеваются над судьёй, его бессилием, выражают сочувствие палачам, уставшим от истязаний. Весь секрет здесь не в особом мужестве мученика, а в его чудесной нечувствительности к пыткам. Правда, при такой постановке дела мученичество теряет всякий смысл, но агиографу хочется одновременно показать и мужество героя, и всемогущество бога, защищающего своего верного слугу от страданий и творящего чудеса. Мученик живёт, пока бог этого хочет. До того момента, когда бог признает нужным это прекратить, все силы природы отказываются служить палачу: огонь и кипящая смола не обжигают, кипяток не обваривает святого, камни его не ранят, вода не топит, звери не едят, яды не отравляют.

Это бессилие палача перед "слугой истинного бога" приводит судью в бешенство. Он неистовствует, назначает премию за изобретение новых пыток, он вызывает магов, посылает запросы императору, он сходит в ума, теряет сознание, кончает самоубийством. В конце концов, мученика обезглавливают, вера торжествует, народ обращается в христианство.

Таков трафарет, выработавшийся в IV – V веках. Десятки тысяч житий перепевают эти мотивы, варьируя их.

Но М. Мосиенко придерживается другой теории и утверждает, что одним из главных принципов жития является изображение жизни святого от начала до конца его земного существования. С точки зрения Д. С. Лихачёва, в житийной литературе первостепенное значение приобретает даже не сам поступок, подвиг, а то отношение к подвигу, которое выражает автор, эмоциональная характеристика подвига, всегда повышенная, как бы преувеличенная и вмести с тем абстрактная. Преувеличиваются самые факты, зло и добро абсолютизированы, никогда не выступают в каких-либо частичных проявлениях. Только две краски на палитре автора – чёрная и белая. Отсюда пристрастие автора к различным преувеличениям, к экспрессивным эпитетам, к психологической характеристике фактов.

Наиболее жизнестойкой структурой жития как жанра является агиографический мотив. И это, впрочем, вполне объяснимо. Ведь несмотря на то, что число мотивов в агиографии ограничено, их перечень достаточно обширен. Если композиция жития диктовала агиографу определённое количество частей, если схема жития предлагала готовый "план" жизни святого, под который требовалось подставить нужное имя и внести несколько оживляющих художественных деталей, наконец, если агиографические формулы просто целиком "монтировались" в произведение, то в отношении мотива таких строгих правил не существовало. Здесь агиограф мог проявить своё творческое начало, так как мотив был самым свободным и гибким компонентом жития. Это, собственно, и обусловило его жизнестойкость.

В агиографических произведениях родители святого часто принадлежат к разным верам. Христианизированный родитель полностью влияет на выбор веры будущего святого. В агиографии господствовало представление о жизни человека как арене постоянной борьбы сил зла с силами добра, которое нашло своё яркое выражение в одном из популярнейших житийных мотивов – мотиве испытания. Классическая тема жития – испытания человека Богом.

Житийная схема повседневной святости – неотъемлемая часть любого жития. В общем смысле её можно свести к неустанной работе духа и ревностной борьбе с телом. Достигается эта святость постом и молитвами. Святому присущ дар предвидения. Это умение необходимо главным образом для того, чтобы он смог осознать свой "неведомый подвиг". По представлениям агиографа, космическая предопределённость святого исходит свыше.

Мотив видений вносит в повествование элементы мистического, делает сюжет более захватывающим и таинственно-интригующим. Высшие небесные силы являются святому, и в результате герой начинает по-новому осознавать своё назначение в мире.

Святой обладает уникальной способностью, недоступной для обычных людей – даром исцеления с помощью хвалы Христу. В агиографическом сюжете "о прозревшем грешнике, ставшим святым", герой, встретив праведника, "переходит" из состояния "греховности" в состояние "святости". В агиографической литературе прослеживается мотив обращения – святой-христианин обращает в свою веру язычника. Мотив обращения завершает духовные поиски героя.

Самый редкий мотив в житиях – мотив воскрешения. Таким образом, выделяют следующие агиографические мотивы: герой и его родители, мотив обучения, видений, чудесного исцеления, праведного поведения, воскрешения, встречи с праведным человеком, мотив славы, обращения, два "брачных" мотива – святой (святая) бежит брака, дав обет целомудрия, святой или святая, женившись или выйдя замуж, находит понимание со стороны супруга, сохраняя свою целомудренность.

А. Ранович утверждает, что культ мучеников имеет мало общего с фактами действительного мученичества: среди бесконечного множества житий мучеников подлинно исторические насчитываются единицами. В результате источниковедческого исследования В. О. Ключевский вынес тяжёлый приговор житиям как историческому источнику, сформулированный в следующих тезисах:
1. По литературной задаче жития биографические факты служат в нём только готовыми формами для выражения идеального образа подвижника.
2. Из описываемой жизни житие берёт лишь такие черты, которые идут к означенной задаче.
3. Избранные черты обобщаются в житии настолько, чтобы индивидуальная личность исчезла в них за чертами идеального типа.
4. Агиобиограф и историк смотрят на описываемое лицо с различных точек зрения: первый ищет в нём отражения отвлечённого идеала, второй индивидуальных исторических черт.
5. Обилие и качество биографических фактов в житии находятся в обратном отношении к развитию чествования святого, к торжественности повода, вызвавшего житие, и к хронологическому расстоянию, лежащего между кончиной святого и написанием жития.
6. По источникам и качеству фактического содержания житие наиболее надёжно в двух своих частях: в рассказе об устроении святым новой обители и в описании его посмертных чудес.

Кратко эти выводы были изложены ещё и так: "Качество исторического материала, представляемого житием, зависело главным образом от обстоятельств, при которых писалось последнее, и от литературных целей, которые ставил его автор".